Линии судьбы Леонида Елистратова

13:57 — 25.10.2013

1 ноября исполнится 95 лет со дня выхода первого номера газеты «Нижегородская коммуна» — прабабушки современной «Нижегородской правды». С 1956 по 1978 год в ней работал замечательный журналист, участник Великой Отечественной войны Леонид Елистратов. Сегодня мы публикуем отрывки из документальной повести, написанной по семейным преданиям правнуком Леонида Васильевича Александром Денисовым.

Мой прадед Леонид Васильевич Елистратов прожил сложную, тяжелую жизнь. На его долю выпали испытания военного поколения — становление характера в большой семье, где дети свято верили в идеалы отцов, вершивших революцию собственными руками. Едва окончив школу в 1941 году, Леонид уходит добровольцем на фронт. Иначе он поступить не мог, потому что защищать свою Родину для него было так же естественно, как дышать. Романтический порыв, вера в высшую справедливость и святость понятия Родина, Россия, Советский Союз — все слилось воедино.

Но что он увидел на войне, как она изменила его представления о жизни, о Родине, о долге перед ней — об этом молчат документы, наградные листы… Об этом мало знали и окружавшие его в послевоенный годы люди — близкие, родные, сослуживцы, товарищи по журналистскому цеху.

Да, за короткое время Леонид Елистратов сделал резкий скачек в воинской карьере. Из курсанта — радиста в 1941 году стал начальником артиллерийской разведки дивизиона в августе 42-го года. Какое-то время служил в известной 2-ой ударной армии… Об этом говорит награда — памятный нагрудный знак «Ветеран 2-ой ударной армии». У многих такой поворот в биографии Л. Елистратова вызывает удивление, любопытство.

Но прадед не любил говорить об этом периоде своей жизни, редко пресекал все досужие разговоры и предположения. Что за этим скрывалась, какая тайна, какая трагедия? К сожалению, до сих пор ясности нет.

Однако есть свидетельства другого рода, свидетельства людей, близко знавших прадеда — дочки, внучки, второй жены, коллег-журналистов. По крупицам собирая информацию на протяжении нескольких лет, могу сказать твердо: на характер моего прадеда, на его систему отношений с окружающими огромное влияние оказали военные годы. И все эти шаблоны, что война закаляла характер, делала неуязвимым, ковала мужественных сверхчеловеков — всего лишь красивые слова. Цена нашей великой Победы оказалась неподъемной для многих. Война ломала судьбы и характеры, вытравливала в душах милосердие и терпимость, возносила на пьедестал жестокость, цинизм, непримиримость к малейшим проявлениям слабости. Что это — сила духа или завышенная самооценка? Нет ответа. Но есть предположения, догадки, прозрения…

* * *

Для Леонида Елистратова газета «Горьковская правда» значила гораздо больше. Не просто два с лишним десятилетия жизни. Это люди, это творчество, восхождение… Несмотря на тяжелый характер, отмечен и многими успехами. Блестящий журналист, преданный Партии боец, коммунист со стажем (на войне вступал в КПСС). Повезло, что редактор газеты И. А. Богданов — тоже фронтовик. Дружили семьями. Вместе построили дачи (крошечные домики) почти на берегу торфяного озера у деревни Рекшино (20 минут на электричке).

Коллектив в газете, конечно, разношерстный. Люди помладше прадеда — в основном из семей, по которым война прошлась катком, лишив отцов, братьев, а значит опоры и поддержки. Поэтому шло четкое разделение. «Благополучные», то есть жесткие, рационально мыслящие, просчитывающие каждый свой шаг, с одной стороны, и талантливые, мятущиеся, по-человечески слабые и мягкосердечные — с другой. И те и другие хотели жить, творили очерки, заметки, книги даже, сильные жали к ногтю слабых, унижали, воспитывали, строчили выговора за непослушание, за публичные пьянки даже выгоняли на время для острастки. Слабые гнулись, переживали, болели, их убивали болезни, равнодушие, чванство руководства. А если обобщать, то в руководстве газеты «болели» еще сильнее, быстро заражались партийной «хворью», то и дело оглядываясь на мнение обкома, и гнобили беспартийных и провинившихся коллег по партячейке. Но жизнь кипела, и все как-то выживали. Строчили передовицы по 25 рублей (почетно!), выправляли материалы с партийных съездов и конференций, расходясь по домам за полночь. А все потому что корректорам поступало огромное количество «досылов» : в обкоме тоже головы перерабатывали информацию, но не всегда так оперативно, как требовал момент.

Мой прадед, выпускник высшей партийной школы, порой косо поглядывал на коллег, возможно, причисляя себя к элите. О его разносах рядовых литсотрудников при малейшем промахе ходили нехорошие слухи.

«Тебя бы на фронт, на передовую! — кричал он в запале. — Узнал бы тогда, как халтурить!… Нет, ты понимаешь, что натворил? Развели тут богадельню в партийной-то газете.».

Крут, ох как крут был Елистратов на расправу! А уж когда стал первым заместителем редактора — и подавно. И тем не менее он умел дружить с тем же тщедушным Малюгиным, с поваром Алексеем. Дружил бескорыстно и порой во вред собственному авторитету и амбициям. Ведь тянуло наверх, чего скрывать, а для этого надо было выбирать друзей осмотрительно. Дружба с редактором? Нет, то была, конечно, не совсем дружба.

* * *

Вот и закончена школа, прозвенел последний звонок. Куда пойти учиться? Конечно же, в университет на филологический. У Леонида чисто гуманитарный склад, все учителя отмечали. «Евгения Онегина» почти целиком цитировал наизусть, историю сдавал без подготовки — и память не подвела. Ну, а сочинения его всегда в классе зачитывали, писал много, складно и аргументировано.

22 июня прибежал с пруда, загоревший, голодный: «Мама, давай скорей обедать! Мне еще собраться надо: завтра в Горький поеду в университет…» Татьяна Васильевна, живо управлявшая ухватами в печи, вдруг села на лавку и внимательно посмотрела на сына: «Леля, война началась, беда-то какая…» И залилась слезами. Два у нее сыночка Гена и Леля, но за Лелю почему-то страшно. Упорно гоня мрачные предчувствия, накрыла на стол. Василий молча разломил хлеб, все взялись за ложки. «Только не спешите, ребята, все равно мобилизуют». Глава семейства, раненный в гражданскую, знал, как это тяжело по жизни нести увечье и не жаловаться, не стонать на людях, когда рана болела, только потрет бедро, где засел осколок, и нахмурит брови.

Видя, как взволнован Леонид, мать прижалась к его плечу: «Не пущу, Лелька, не пущу!..»

— Ну, развела мать канитель, ведь не завтра же они на войну пойдут. Парни здоровые, ловкие, такие на фронте нужны. Родине нужны, мать. Забыла что ли, кто их отец? В меня они пошли, не видишь ты?

— Да что же это такое делается? Не дадут людям спокойно пожить,-то революция, то гражданская, и опять мужиков собирать в поход. Что за страна у нас такая, почему такая судьба?..

Мать от непривычно длинной своей речи вдруг застеснялась, украдкой глянула в сторону мужа: вот он ей сейчас задаст. Василий Кузьмич выдержал паузу и сказал, как отрезал: «Раз планида такая, так что зря рот разевать? Спасать надо Россию. Для кого сыновей-то растим? Для России. Пускай в общем котле поварятся, узнают, почем фунт лиха, да и героями назад воротятся».

Как ни умоляла мать, как ни заливалась слезами, а Леонид заспешил с утра в военкомат в Выксу. Много их набралось безусых еще парней с окрестных деревень, пришли подавать заявление с простым текстом: «Прошу принять добровольцем на фронт. Хочу бить проклятых немцев до Победы. За Родину, за Сталина!»

В августе его провожали всей семьей на поезд…

* * *

На второй день пути новобранцам объявили, что их эшелон направляют под Ленинград, где на Волховском фронте идут ожесточенные бои. Но после бомбежки головной вагон сошел с рельсов, начался пожар. Все, кто мог бежать, прятались в поле. Впервые Леонид видел такое скопление людей, бегущих, куда глаза глядят в ужасе и смятении. Из развороченного вагона несся нечеловеческий вой, там в муках погибали люди. Помочь им было нельзя. Командир эшелона передал приказ: покинуть вагоны до особого распоряжения, рассредоточиться в пределах ста метров от железнодорожного полотна.

Леонид вместе с Лешей Казаковым из Павлова побежал в поле. Август, а пшеница не убрана, колосья тянутся к земле. Начал накрапывать дождь. В небе нарастал непонятный гул, гроза что ли собирается? Нет, не гроза, это немецкие самолеты пошли на второй заход. Взрывы раздались будто совсем близко, ребята прикрыли головы руками. Страшно. Они читали об этом только в книжках да в клубе видели кадры кинохроники войны в Испании. Сильно звенело в ушах, и голова буквально раскалывалась от грохота. Ну вот, кажется, все, тишина. Они посмотрели друг на друга: с первым боевым крещением!

Только к вечеру оставшихся в живых собрали у уцелевших вагонов, подъехала полевая кухня, и все с жадностью набросились на еду. У Леши котелок опустел мгновенно, пошел за добавкой и встретил парня из соседнего вагона, что угощал накануне салом.

— Слышь, Леха, три вагона разбомбило. Я с перепугу не туда побежал, видел все, как тебя сейчас. Там такое!.. Люди без голов, руки, ноги валяются в крови. Ты не ходи туда, жуть какая.

Сидели они втроем, уминали пшенную кашу, а где-то в ста метрах у разбитых вагонов кипела работа. У убитых собирали документы, все, что имело хоть какую-то ценность для опознания.

— А что это вы тут расселись?

Взводный приказал идти на подмогу. При виде искалеченных тел у Леонида закружилась голова, очнулся он от сурового окрика: «Вот только хлюпиков нам не хватало!» Встал и пошел дальше. Схватили с Лешкой носилки и стали грузить на них то, что было недавно человеческой плотью. Заход, еще заход, Леонид споткнулся обо что-то мягкое: рука, на запястье часы. Ух ты, командирские! Наклонился, чтоб рассмотреть. А тут опять взводный: «Что, Елистратов, мародерствуешь по-тихому? Пойдем-ка со мной, морда твоя жидовская». Повели к " особисту». Тот долго и нудно выспрашивал: кто он, откуда, как в школе учился, кто родители, с кем сейчас дружит. И неожиданно предложил: «Вы с Лешей к нам подходите. Набираем надежных ребят на учебу. Хочешь быть радистом? Да ты все равно не знаешь, с чем это едят. Научим».

Вскоре подошла крытая брезентом машина, а в ней человек двадцать таких же необстрелянных добровольцев. Привезли их в большое село, где располагалась ставка командующего фронтом. Там еще раз опросили, причем одни и те же вопросы задавали раз по двадцать. Спать легли за полночь. После сытного ужина глаза сами слипались. На утро процедура повторилась.

Их с Лешкой да еще одного парня из Арзамаса направили в разведшколу. Называлась она иначе, а суть прояснилась недели через две, когда старший группы объявил, что через месяц — другой надо быть готовым к отправке в тыл врага. Немецкий учили с утра до вечера. Обучал их толстый пожилой господин, иначе не назовешь, потому что, несмотря на всю свою чудаковатость, чувствовалась в нем аристократическая косточка.

По два-три часа в день — радиодело. Леонид втянулся в учебу. Ганс Христофорович хвалил за хорошее произношение. «Одно в Вас, Леонид, меня не устраивает, — шутил он, — внешность-то совсем не арийская». Так и забраковали лучшего ученика и в декабре 41-го отправили на Волховский фронт, в самое пекло.

Жили в землянках, которые сами и копали. Часть, куда они с Лешей попали, то и дело меняла дислокацию. Только — только обустроятся в одном селе, а утром приказ: оставить позицию. Зима, морозы, спали урывками в шинелях, походная кухня не успевала за передвижением основной части бойцов, запаздывала. Спасал «сухой паек»: сухари, консервы, печенье. После очередной атаки немцев отступали вразброс, потери ужасающие. Ждать чего-то горячего не приходилось: кухня осталась на территории врага. Даже самые крепкие парни не выдерживали дикого напряжения. Напрасно говорят, что на войне в нервной горячке боя и ожидания боя люди не болели. Болели, просто скрывали, не жаловались. Кишечная инфекция косила самых закаленных. Еще больший дискомфорт вызывали гадкие насекомые, избавиться от которых никак не удавалось. О бане только мечтали.

У радиста Леонида Елистратова было одно преимущество: он владел информацией гораздо более объемной, чем любой из его боевых товарищей. Но порой казалось, лучше бы и не знать того, что происходило на самом деле. Враг стягивал кольцо вокруг Ленинграда, предстояла долгая и упорная оборона, и, если вначале он верил заявлениям военачальников, что война продлится несколько месяцев, то теперь все глубже и глубже закрадывались сомнения. Нет, не одолеть фрицев к весне. Слишком много у них техники разной, самолетов. А мы все отступаем. Куда? Вот-вот сожмется кольцо у великого города. Почему же наша доблестная армия, о которой так много писали в газетах, не покажет себя во всей красе здесь, на Волховском фронте, где солдаты каждый день гибнут сотнями?

* * *

В мае 42-го Леонида направили в артиллерийское училище. Через несколько месяцев — снова Волховский фронт. Но должность другая — начальник артиллерийской разведки дивизиона. Вот эти полгода (с августа 42-го по февраль 1943 г.) стали для него главными в жизни. «Час мужества пробил на наших часах…», — как писала великая Анна Ахматова.

К сожалению, об этом периоде Леонид Елистратов говорил мало. Даже первой жене своей, Ие, прошедшей всю войну и готовой понять и простить многое, он не доверял самого сокровенного. Вспоминал, как убил друга своего Лешку при отступлении. Как долго его держали под прицелом «особисты», а потом махнули рукой: люди гибли на глазах сотнями, а Елистратов ни разу не струсил, не присел от страха в окопе, когда надо было выполнять приказы командира. Иногда он походил на беса — стремительный, хваткий, собранный — настоящий бес войны. Лешку жалко, конечно, не повезло парню. Но Леонид считал, что совершил благое дело: избавил от позора предательства. Не выдержал дружок, поддался на пропаганду немецкую.

Несколько раз нашим командованием предпринимались попытки прорвать блокаду Ленинграда, но всякий раз безуспешно. Прерванное в сентябре 1941 года железнодорожное сообщение обрекало город на гибель. Оставалась лишь одна дорога — через Ладогу. «Дорога жизни», коридор, через который шло продовольствие в Ленинград, охранялась силами подразделений Волховского фронта.

Леонид был свидетелем и участником военных действий на подступах к Ладоге. Здесь шли жаркие кровопролитные бои в борьбе за каждую высотку. С самолетов фашисты сбрасывали листовки, где призывали прекратить защиту города. Бомбежки не прекращались ни на один день. В грохоте боя Леонид не сразу понял, что его друг Алексей ползет в сторону вражеских окопов, в руке — белый платок. Эх, куда ж ты, зараза! Лешка, Лешка, боевой товарищ, каких свет не видывал… Он насквозь прошил Лешку автоматной очередью.

«Геройски погиб на подступах к Ленинграду», — так будет написано в «похоронке», которую получит мать Алексея Казакова. Единственный сын, которого она воспитывала одна, погиб смертью храбрых, как многие тысячи юношей в первые годы войны. А истинная причина смерти будет на совести его фронтового друга с гипертрофированным чувством воинской чести.

В школе Леонид Елистратов считал «Тараса Бульбу» Н.Гоголя чуть ли не главной книгой жизни. Он яро ненавидел слабого духом Андрия и превозносил Остапа. На уроках литературы ребята спорили: прав ли Тарас, что убил своего сына? Леонид понимал и принимал поступок Тараса, упорно взращивая в себе мужское жесткое начало.

* * *

В дальнейшем собственную жестокость и нетерпимость к людским слабостям всегда соотносил с беспощадными законами войны. Иными словами, и после Победы война для него не закончилась. Он говорил потом примерно следующее. Да, война — это ужас, грязь, мерзость. Но здесь ковались характеры людей, противопоставивших этому ужасу собственную силу духа.

Сейчас трудно судить, что испытывал зимой 1943-го года командир дивизионной разведки Леонид Елистратов, и какой суд казался ему страшнее — свой или публичный? Ясно одно: он испытывал сильнейшую боль и смятение.

8 февраля 1843 года в одном из боев на подступах к Ладоге Леонид Елистратов получил тяжелое ранение, от которого не мог оправиться всю последующую жизнь. В медицинской справке сказано: «…сквозное осколочное ранение правой голени с повреждением большеберцовой кости».

В книге С. А. Смирнова, обозревателя газеты «Нижегородская правда», «Нижегородская пресса. Краткая энциклопедия» допущена ошибка. Л. В. Елистратов не потерял ногу, но передвигаться нормально он уже не смог никогда. Почти три года лечился в разных госпиталях Украины и России. После многих операций его правая нога стала короче левой на 7 сантиметров. В дальнейшем сделали тяжелый, застегивающийся на поясе протез. Так Леонид Елистратов стал настоящим инвалидом. Это был уже совершенно другой человек. Молодой, красивый, но хромой. Он пошел на войну добровольцем, а она обернулась для него бездной печали, скорби, тяжелых раздумий.

Окончательный диагноз прозвучал для Леонида как приговор. Он принимает решение больше не делать попыток вернуть ногу, прекращает лечение и в 1945 году поступает в Днепропетровский Государственный университет им. 300-летия воссоединения Украины с Россией на филологический факультет. Почему?

* * *

В 8-м классе отец предложил Жене перейти в школу № 40, одну из лучших в городе. «Большому кораблю — большое плаванье» — провожала свою лучшую ученицу учительница литературы Людмила Александровна. Женя загорелась: каждый день ездить в центр города, учиться в престижной школе, и отец близко — редакция газеты как раз напротив школы, значит и видеться будут чаще.

Как-то после уроков она заглянула в кабинет отца. На улице прекрасная погода, солнышко, а у всех какое-то похоронное настроение.

— Что-нибудь случилось, папа?

— Да уж случилось: хоть плачь, хоть смейся. Вчера делегация к нам из Москвы приезжала, встречали первые лица обкома. Слава Никитин сделал снимки. Твой Малюгин дежурил.

Отец кинул испепеляющий взгляд в сторону Владимира Николаевича.

— Вечером глянул на полосу. Что за ерунда такая? Все члены делегации в шляпах, а один почему-то с непокрытой головой. Непорядок. Срочно вызвали художника Толю Евстифеева, ты его знаешь. Шляпу он нарисовал. Номер подписали, пошли по домам. А утром газету открываем: батюшки! Тот, кому шляпу подрисовали, в руке держит еще одну. Теперь не только шляпы, головы можно лишиться.

Владимир Николаевич Малюгин, дежуривший в тот день, в который раз снимал и протирал очки. Неужели до слез довели? Что-то больно кольнуло слева. Это он первый сказал Жене, что из нее получится журналист. Опекал по доброте душевной. Много рассказывал об Аркадии Гайдаре. Его книги о знаменитом писателе выдержали несколько изданий, переведены на марийский, латышский, мордовский язык. Удивительно чуткий, интеллигентный, весьма начитанный, не раз гостивший у Леонида Утесова, знавший многих писателей, музыкантов, художников, Владимир Николаевич хорошо понимал переживания задавленного комплексами подростка. Не лез в душу с нравоучениями, не обрезал резко, как это часто делал отец: «Опять выламываешься?»

Малюгин не женился, как он говорил, из-за маленького роста.

«Малюгин от слова „мал“. Кому я такой недоросток нужен? Всякая женщина ищет красивых да высоких. А я просто шляпа какая-то».

Отец много рассказывал Жене о Евстифееве. О его тяжелом голодном детстве без отца (он погиб в первый год войны). О том, как обнаружился Толин талант рисовальщика и как любили его в Горьковском художественном училище.

-Женька, Толя — настоящий газетный художник. У него вкус, масштаб большого мастера. Но нечего путного, для себя, не создал. Газета все время отнимала. Где он только не работал! В «Ленинской смене», в газете «Клич пионера», в издательстве. Даже в Горьковском доме моделей. В 1960 году вышел сборник «Скульптура с натуры». Чудесно! В 1969-м оформил книгу М. Сточика «Сапоги не стой ноги». Ты не представляешь, какой оглушающий успех её ждал! Эх, Толя, Толя…

* * *

Был в их отношениях эпизод, о котором Леонид Васильевич старался не вспоминать. В конце 60-х, на День Победы шумной компанией правдисты двинули в «Россию». И хотя на дверях ресторана красовалась табличка «Мест нет», Леонид о чем-то пошептался с метрдотелем — и сезам открылся. Официанты сдвинули несколько столиков, место хватило всем. Толя Евстифеев, еще на параде опрокинувший не один стакан горячительного, держался изо всех сил. Первый раз его пригласили, как своего, хотя работал он пока в издательстве. Настроение у всех праздничное, приподнятое, один за другим звучали тосты. И Толе очень хотелось вставить словечко, напомнить о себе.

— Леонид Васильевич, хочу выпить за Вас, за боевое Ваше прошлое, за Победу. А правда, что вы с Власовым знакомы были? Не предлагал Вам генерал к немцам перейти?

Повисло неловкое молчание, тишину разорвали звуки оркестра: «Этот день Победы порохом пропах…»

Леонид Елистратов, отчаянно хромая, побрел к соседнему столу. «Извините, можно у вас стул?»

И как только ему удалось справиться с тяжелым стулом из дорогого мебельного гарнитура? Вот этим стулом он и грохнул Толю по голове. Тот упал между столиками как-то боком, захрипел. Не хотел никому портить праздник, так получилось.

Много чего произошло после того случая. Леонида Елистратова клеймили позором на партбюро, в обком вызывали. По молодости Толя Евстифеев отделался сотрясением мозга, обиды на Елистратова не держал, понимал, что сморозил глупость. И все же… Долгое время потом избегал встреч в коридорах редакции, мучило какое-то нехорошее чувство.

НАГРАДЫ Л. В. ЕЛИСТРАТОВА

1. Орден «Красной Звезды» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от11 марта 1947 года (№ ордена 2616334)

2. Орден «Отечественной войны 1 степени» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1985 года (№ ордена 611948)

3. Медаль «За оборону Ленинграда» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 года, вручена 29 апреля 1944 г.(№ АВ 20179)

4. Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной вой-не1941—1945 гг. « — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 мая 1945 года.

5. Медаль " В память 250-летия Ленинграда» — награжден Исполнительным Комитетом Ленинградского Городского Совета депутатов трудящихся 20 мая 1958 года (Удостоверение, А № 744287)

6. Юбилейная медаль " Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.« — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 мая 1965 года (Удостоверение, А № 4837169)

7. Юбилейная медаль „50 лет Вооруженных Сил СССР“ — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1968 года.

8. Знак " 25 лет Победы в Великой Отечественной войне» — награжден Министерством Обороны СССР за доблесть и отвагу в Великой Отечественной войне, 1970 год.

9. Юбилейная медаль «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР, 30 марта 1970 года.

10. Медаль «За трудовую доблесть» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 сентября 1971 года (3 № 160563).

11.Памятный нагрудный знак «Ветеран 2-ой ударной армии» — награжден командованием 2-ой ударной армии Москва, 1976 год

12.Знак «Ветеран Волховского фронта — участник битвы за Ленинград 1941—1944 гг.» —удостоен знака за мужество и отвагу на фронте Советом ветеранов Волховского фронта от 28 октября 1976 года.

13. Юбилейная медаль «Тридцать лет победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.« — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1975 года (вручена в феврале 1976 года)

14.Юбилейная медаль «60 лет Вооруженных Сил СССР» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 января 1978 года.

15.Юбилейная медаль «Сорок лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.« — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 апреля 1985 года.

16.Юбилейная медаль «70 лет Вооруженных Сил СССР» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 января 1988 года.

17.Почетный знак «За охрану природы России» — награжден постановлением Президиума Центрального Совета Всероссийского Общества охраны природы от 17 июня 1977 года.

18.Значок «Активист газеты» — награжден Редакцией и Издательством газеты «Правда» 15 сентября 1983 года.

19.Медаль «Ветеран труда» — награжден Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 марта 1979 года.

Александр Денисов.


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.