Война на старый лад

18:59 — 24.12.2014

Замечали ли вы, как изменилось военное дело за последние 60–70 лет? Как изменился характер боевых действий? Как потеряли свое значение, такие формальные признаки прежних столкновений, как объявление войны и заключение мира? Как само слово «война» практически исчезло из официального государственного оборота, все больше заменяясь разными неприхотливыми эвфемизмами?

Начиная войну, никто уже не говорит о начале войны. Употребляются термины вроде «борьбы с терроризмом», «свержении диктатуры», «принуждение к миру», «антитеррористической операции», «столкновение цивилизации» и прочая, и прочая, и прочая. Складывается впечатление, что на слово «война» наложено табу, и если его избегать, то вроде бы никакой войны и нет.

Отчасти это объясняется своеобразным оглушительным эффектом, произведенным Второй мировой войной и решениями, принятыми по ее итогам. Та война так напугала и измотала человечество, что был принят целый Устав ООН о совместном сдерживании любого нового потенциального агрессора. Не сказать, чтобы этот Устав работал очень уж эффективно, но подпадать — пусть формально — под его действие особо не хотелось никому. Потому и перестали называть войну войной, перестали ее формально объявлять, а любые боевые действия начала объяснять и определять как угодно, но только не войной. Типа, я не агрессор, а миротворец, и не веду войну с другим государством, а всего лишь поддерживаю местных повстанцев.

* * *

Но это лишь одна сторона проблемы. Да, гуманизм (лживый) и политкорректность (фальшивая) правят бал, но одними эвфемизмами дело не ограничивается. Война действительно стала другой; не той, что мы помним и знаем за последниетри-четыре века. Настолько другой, что современные боевые действия и вражеские противостояния уже не вписываются в концепции и определения классической войны времен Кутузова и Клаузевица, Жукова и Мольтке. Это, конечно, война, она никуда не делась; только это другая война, схожая не с масштабными и четкими кампаниями XVIII-XX вв., спланированными в Генеральных штабах, а с многолетними феодальными распрями средних веков. Да, в новом технологическом окружении, но со схожими системными элементами. Которые заметны уже невооруженным взглядом.

Возьмем, к примеру, сегодняшнюю Украине. Там идет война, но, очевидно, отличающаяся от той, что шла в этомДнепро-Донском междуречье семьдесят с лишним лет назад. Мы привыкли — по учебникам, по книжкам, по фильмам — к операциям грандиозного масштаба, прорывам невиданной скорости и глубины, танковым атакам, воздушным боям, стратегическим охватам и героическим штурмам. Нашим ожиданиям сейчас бы соответствовал прямой удар на Киев и на Львов, как и ожиданиям противоположной стороны немедленный штурм и скорое взятие Донецка и Луганска. А что вместо этого?

Упорные вязкие позиционные бои, успешные или провальные вылазки с обеих сторон, вялые обстрелы, переговоры, перемирия и новые бои. Там, где семьдесят лет назад ежедневно погибали десятки и сотни тысяч людей, теперь гибнут просто десятки и очень редко сотни. Что нимало не оправдывает эту войну, просто характеризует ее как конфликт низкой интенсивности, характерной для средневековых войн, по классическим военным меркам больше напоминавшим постоянные мелкие стычки.

Там, где раньше линия фронта держалась недели, много месяцы, теперь она рискует замереть на долгие годы. У воюющих сторон нет ни сил одержать решительную победу над противником, ни готовности побыстрее сдаться, ни желания сесть и завершить конфликт прочным миром. Там, где ничего этого нет, там война затягивается на долгие годы, прибавляя сторонам ожесточения, но не прибавляя сил. Это тоже роднит ее со средневековыми конфликтами, которые на одном, сравнительно небольшом месте и сравнительно небольшими силами могли длиться очень много лет.

Дело не в одной только Украине. Похожим образом сейчас ведутся войны во многих регионах мира. В Сирии и Ираке, Ливии и Судане, в Нигерии и Афганистане, в Палестине и Пакистане. Они могли бы считаться затяжными гражданскими войнами, но только ведь в них воюют граждане далеко не одного государства. Так же, как это было в Средневековье, когда, например, в Столетней войне между англичанами и французами участвовало множество других сторон, причем, как в Англии, так и во Франции.

Половина французов сражалась на стороне английского короля, ничуть не считая это изменой Родины, а английские бароны устраивали бунты против своего монарха в самый разгар боевых действий. Бургундцы выступали на стороне англичан, а шотландцы на стороне французов. Горожане искали защиты у могущественных сеньоров, Церковь равным образом подначивала и мирила обе стороны, а крестьяне по обе стороны Ла-Манша платили за побитые горшки, и вступали в драку только когда им уже больше ничего не оставалось. Да, и еще один штрих. Английская элита времен Столетней войны почти сплошь говорила по-французски, считая его со времен нормандского завоевания родным языком, и при этом преспокойно била французов и при Креси, и при Пуатье. Национальные государства тогда еще были в диковинку.

* * *

Прошлое возвращается в причудливом обличии. Как и тогда, в Средневековье, война сейчас идет малыми силами при всё большем участии иррегулярных соединений. Регулярные профессиональные армии либо работают небольшими отрядами профессиональных диверсантов, либо вообще не участвуют. А там где их пытаются применять прежним способом, частями и соединениями бросая в бой, там они неизбежно проваливаются и терпят поражение, как США в Афганистане, как армия Ирака в борьбе с ИГИЛ, как украинская армия на Донбассе.

Вновь возрождаются отряды наемников и частные владельческие армии, местные ополчения и простые разбойничьи банды, оседлавшие выгодные пути и развязки. Роль крупных государственных армий, построенных по профессиональному образцу, в мировых и международных конфликтах снижается неуклонно, а роль частных, и вообще негосударственных вооруженных формирований, напротив, возрастает. Американские ЧВК, олигархические батальоны на Украине, армия Исламского государства, нигерийская «Боко харам», сомалийские пираты, афганские талибы — явления нового мира, нового Средневековья. Как и «Аль-Каида», сравнимая с интернациональными военно-монашескими орденами средневековой Европы, вроде тамплиеров или иезуитов.

Конечно, любая профессиональная иерархическая армия старого стиля, еще остающаяся у некоторых государств, способна расправиться с этими полубандитскими соединениями в считанные дни, максимум, недели. Но это только в том случае, если война будет вестись по образу и подобию боевых действий Второй мировой с максимальным задействованием всех боевых средств и ресурсов на минимальном отрезке пространства и времени. А вот это-то как раз сейчас и невозможно. По многим причинам.

* * *

Во-первых, война во многих регионах мира перестала быть локальным делом двух воюющих сторон, и почти везде привлекает к себе внимание сторонних игроков с глобальными интересами. Круг этих ведущих игроков — грандов — ограничен, и все они обладают ядерным оружием. Не у всех оно находится на уровне, способном гарантированно уничтожить все живое на планете, но причинить неприемлемый ущерб любому возможному противнику, пусть даже и в качестве ответного удара, способно у всех. И пока не создана противоракетная оборона, способная гарантированно отразить любойракетно-ядерный удар (что нереально в ближайшие лет сто), нынешний паритет грандов способен удержать их от втягивания в классическую большую войну друг с другом.

Негласный консенсус, действующий по сей день, был выработан в ходе и по итогам Карибского кризиса. Страны ядерного клуба непосредственно друг с другом воевать больше не будут, дабы не поддаваться искушению в какой-то момент использовать последнее средство. У всех ведущих игроков хватило ума понять, что это искушение в определенный момент войны может стать непреодолимым, и было решено не доводить до греха и до такого момента.

Война на уничтожение стала невозможной. Масштабные скоротечные кампании Нового времени, вроде Семилетней войны, наполеоновских походов, франко-прусской войны, Первой мировой, Второй, ушли в прошлое. Мир вернулся к ситуации600-700-летней давности, когда шли войны низкой интенсивности, но высокой плотности (многих игроков на малой территории), когда не было четких государственных границ и линий фронта, и войны шли не столько между странами, сколько между партиями в этих странах.

Так что прямое использование государством классической профессиональной армии против военизированных организаций нового типа, хоть на своей территории, хоть на чужой, становится проблематичным, если хотя бы один из грандов всерьез заинтересован в поддержке этих организаций. Если эта поддержка открыто не декларируется, но-де-фактоосуществляется, победа государственной армии становится крайней сложной, но все еще возможной. Если о поддержке объявляется открыто, ни о какой победе в обозримые сроки говорить не приходится в принципе. Потому что любая кампания в этих условиях чревата столкновением напрямую с грандом, а это чревато ядерным конфликтом, а к нему, как уже понятно, никто не готов. Ну, отсюда и всё остальное.

* * *

Дело еще в том, и это во-вторых, что мир стал сложнее. И в политическом, и в экономическом, и в технологическом плане. Воевать и раньше было дорого, но, по крайней мере, послевоенное восстановление хозяйства воюющих стран зависело в основном лишь от восстановления численности населения. При преимущественно натуральном хозяйстве разоренные села и города восстанавливали за два-три, много десять лет, после чего экономическое и социальное положение приходило в норму и даже шло в рост.

Но с технологическим усложнением мира послевоенное восстановление стало даваться много труднее и дороже, что показала уже Вторая мировая война. Разрушения были колоссальны, и возрождение могло затянуться на десятилетия, если бы не два внешних фактора, сыгравших свою роль. В восстановление Европы миллиардными кредитами и «планом Маршалла» вложились США, а восстановление СССР было обеспечено железной волей Сталина и его командной системой, четко расставившей приоритеты и готовой идти на любые жертвы и ограничения ради достижения первоочередной задачи — удержания лидирующих позиций в новой гонке вооружений.

С тех пор прошло много времени. Соревнование двух мировых систем закончено, люди уже не видят ради чего им снова жертвовать и напрягаться, да и мир стал гораздо сложнее. И разразись сейчас война схожая по масштабам со Второй мировой, пусть даже и без ядерного оружия, разрушения технологического и социального плана будут таковы, что мир окажется отброшенным на десятилетия, а то и столетия, назад, и столько же времени понадобится, чтобы вернуться хотя бы к нынешнему, исходному состоянию. Достаточно представить, что случится, если в ходе боевых действий будет взорванакакая-нибудь АЭС или ГЭС? Это повлечет не только масштабные жертвы, но и разрушение всей технологической цепочки страны. Без электричества замирает жизнь в любом современном городе. Нельзя хранить продукты, совершать покупки, проводить платежи, поддерживать связь, принимать самолеты, топить и освещать дома и города — да ничего нельзя. Вслед за этим начнется разрушение экономических, а затем и социальных связей. То, что мы сейчас наблюдаем на Донбассе, в случае разрастания военного конфликта может принять характер эпидемии, затронуть куда более обширные области современной цивилизации и стать неуправляемым.

Риски слишком велики, и ведущие мировые державы это понимают, и стараются купировать локальные военные конфликты, не допуская их перерастания в полномасштабные военные конфликты. Это было заметное еще в период «холодной войны», когда мало-помалу начал складываться новый консенсус по поводу блокового соперничества и международных конфликтов. Раз прямое военное столкновение ведущих держав мира между собой невозможно, но глобальное соперничество никто не отменял, значит, надо перевести это соперничество в другие области и формы.

Война за глобальное или локальное господство ушла в сферу экономического, финансового, информационного, идеологического и научно-технического противостояния. Оказалось, что контролировать мир или часть оного можно не только непосредственно военной силой, но и финансовыми ресурсами, идейной привлекательностью или научно-техническимпотенциалом. Впрочем, и традиционные военные столкновения никто не отменял, но они ушли на периферию великих держав, на территорию стран, хоть и представляющих интерес для ведущих игроков, но не настолько большой, чтобы ради него можно было развязать действительно большую войну.

Новые правила игры начали вырабатываться еще в ходе корейской войны, продолжили становление в ходе карибского кризиса и окончательно сложились по итогам вьетнамской и афганской войны США и СССР. Державы мерялись военным потенциалом на чужой территории и зачастую чужими руками, а потому ни победа, ни поражение в этих малых войнах ни вели к кардинальному изменению мирового баланса. Изменения накапливались постепенно, под влиянием множества факторов, среди которых военный уже переставал быть ключевым и потому сценарий катастрофического поражения и ядерного апокалипсиса более-менее исключался.

Считалась и считается допустимым работа на чужой территории с местным населением и элитами, разведка и контрразведка, вербовка и перевербовка, агрессивные действия экономического или информационного характера. Допустимой считается поддержка сепаратистских и оппозиционных тенденций в стране противника. Ну, как считается — на словах все это конечно осуждается, но ни одно из этих действий не может послужить поводом для объявления войны. Это допустимые приемы в международном противостоянии. Из-за этого дипломатические отношения не рвут, как и из-завойны противника с союзниками, с которыми нет формального договора о совместной обороне. Россию категорически не устраивало нападение США на Югославию и Ирак, Ливию и Сирию, но, не будучи связанной формальными договорами с этими странами, она не стала вмешиваться, по крайней мере, военным способом. Так же как не стали вмешиваться США, когда Россия вела военную кампанию в Грузии или на Украине. Консенсус полувековой давности продолжает действовать — гранды друг с другом напрямую не воюют.

* * *

Остроту соперничества, однако ж, это нисколько не снимает; оно лишь приобретает иные формы — более многогранные и менее очевидные. И это касается не только грандов, ведущих войну чужими руками, но и непосредственных участников конфликта.

Вернемся к Украине. Да, там идет война. Но война новой формации, непохожая на войны последних трех-четырехстолетий. Боевые действия идут, но разрыва дипотношений между участниками конфликта нет. Понятно, что тут вопрос, кого считать участником, но не будем мелочиться. Украинцы уверены, что Россия одна из сторон конфликта, и по логике всех прежних лет они должны были бы разорвать с ней отношения, выслать посла и объявить войну.

Ничуть не бывало. Послы по-прежнему сидят в столицах «воюющих» стран, по-прежнему, хоть и в меньших масштабах, идет двусторонняя торговля, граждане, с затруднениями, но могут пересекать границу, а украинские политики и журналисты спокойно появляются в российском информационном пространстве, как и наоборот. Многие известные российские деятели выступают на стороне киевских властей, многие известные украинские деятели выступают на стороне российских властей — и, да огребают неприятностей, но все же их не сажают и не расстреливают за измену Родине, как непременно бы случилось в году эдак в 1942-ом.

Почему так? Да потому что уже не страны воюют друг с другом, не национальные государства в классическом их понимании, а куда более широкий и неопределенный круг участников. И потому проводить классическую государственную политику военного времени, направленную на полное забивание всех противников и им сочувствующих лопатой, нет ни возможности, ни необходимости. С развитием интернета, с развитием новых коммуникационных связей, государство теряет монополию не только на оружие и допустимое насилие, но и на информационную картину мира.

Несмотря на все усилия отдельных государственных пропагандистов, выставить Украину или Россию, Донбасс или Америку однозначным злом подлежащим безусловному уничтожению, как-то было, например, с фашизмом или коммунизмом, не получается. И, может быть, не все еще поняли, но этого и не требуется. Снижение идеологического и пропагандистского пафоса, по крайней мере, на верхних уровнях власти, позволяет вести более гибкую политику, заключать временные тактические союзы по мере необходимости и не обременять себе безусловными международными обязательствами, как-тобыло принято еще сто лет назад (Члены ОДКБ, например, вовсе не стремятся поддерживать Россию в украинском вопросе, так же как член НАТО Турция отнюдь не горит желанием влиться в стройные ряды других участников альянса). Что позволяет игрокам более экономно использовать свои ресурсы и резервы, и не закладывать все на одну ставку, при проигрыше которой можно потерять все.

Снижается интенсивность военных конфликтов, снижается и накал страстей. Война все больше размывается, теряя свою концентрированную нацеленность; война все больше превращается в аналог средневековых стычек и битв, могущих длиться годами, десятилетиями, а то и столетиями. И тут на память приходит не только Столетняя война, но и многовековая свара гвельфов и гибеллинов за контроль над Италией.

* * *

Это не было классической войной с четкими линиями фронта, определенными участниками, целями и итогами, зафиксированными в мирном договоре. Это была многовековая серия феодальных дрязг, городских восстаний, аристократических переворотов, религиозных споров и войн за территорию, в которых помимо североитальянских городов (основных участников конфликта), с попеременным успехом участвовали германский император и римский Папа. Не считая многочисленных немецких князей, французских королей, и кучи местных бандитов и разбойников. Не было тогда еще национальных государств, единственно имеющих право на армию и войну; армию имели и войну начинали все, кто мог себе это позволить. А таких участников в средневековье было значительно больше одного.

Да, считается, что было две основные партии — гвельфов и гибеллинов (что характерно, носящих имена германских родов, хоть основные боевые действия и шли на территории Италии). Одни поддерживали Папский престол, другие — германских императоров. Но это даже идеологическим разделением трудно было назвать, не говоря уже про географическое или политическое. В одной Флоренции попеременно приходили к власти то гвельфы, то гибеллины, а то и французский король или местные радикалы. Борьба шла между городами и внутри них, между феодалами и королями, между Папой и императором, между монахами и еретиками — и все это на одном Аппенинском полуострове. Создавались и разрушались союзы, в коалицию могли объединиться недавние враги, а чьи-то личные амбиции разбивали прежние партнерства и образовывали новые. То император торжествовал победу, то Папа, то их обоих гнали отовсюду разъяренные горожане, в свою очередь покорно смирявшиеся перед иноземными королями.

Сейчас уже неважно из-за чего все началось и чем закончилось; важнее оценить формат тогдашних конфликтов и понять, что он достаточно адекватно описывает нынешнюю ситуацию. Хотя бы на Украине. Но и не только в ней.

Все больше и больше государств в мире теряет монополию на легализованное насилие, внутреннее и внешнее. Образующийся вакуум власти и силы неизбежно заполняется новыми заинтересованными игроками, сумевшими получить доступ к стрелковому и тактическому оружию. (В скобках отметим, что государства, обладающие стратегическим ядерным оружием, пока что сохраняют и свою монополию на насилие). И, в отсутствии консенсуса и приемлемого компромисса, начинается война в средневековом формате — со множеством участников, различными неустойчивыми коалициями, неопределенными границами, преобладанием местной и личной вражды над идейной и неизбежным зарубежным вмешательством.

* * *

Пусть не дословно и не буквально, но на Украине разворачивается что-то весьма похожее на ту же войну гвельфов и гибеллинов. Пусть «ватники» будут гвельфами, «укропы» — гибеллинами, Москва сыграет за Папский престол, Америка за Священную Римскую империю германской нации, а многочисленные не определившиеся европейцы за многочисленных средневековых германских князьков и французских, испанских, норманнских королей. При наличии пока еще формально единой власти, реально Украина все больше расползается на местечковые владения, феодальные лены и независимые городские республики Донбасса. Да и в самих городах, формально принадлежащих одной партии, существуют сторонники другой, которые ждут только благоприятного момента и возможности, дабы устроить переворот и переметнуться на другую сторону. И даже религиозный аспект конфликта имеет место быть, пусть он и не очень похож на средневековый спор за инвеституру.

Множество участников конфликта делает возможным множество вариантов развития событий. Утрачивается жесткость конструкций, повышается волатильность, возможность заключения разных тактических союзов с разными недавними противниками. Формально отрицаемая, происходит фактическая децентрализация власти, сопровождаемая перетеканием реальных полномочий на места и в руки наиболее активных игроков, каковым уже не обязательно выступает официальный глава государства.

При наличии множества участников конфликта, военные действия становятся более хаотичными и непредсказуемыми. Возможность формального центра контролировать различные вооруженные группировки снижается, и они постепенно выходят в режим автономного плавания. Скоро получится так, что Москва и Киев могут о чем-то договориться, но эти договоренности не устроят, например, глав Донецка и Днепропетровска, и они откажутся их соблюдать, начав свою собственную войну и политику. Подобное невозможно представить в рамках прежних регулярных армий и государств, когда главнокомандующие, допустим, договорились о мире, а генералы продолжают воевать друг с другом. А сейчас так и происходит, и настоящее перемирие наступает когда о нем договорятся не «Папа» и «император», а местные «князья» и «бароны», непосредственно контролирующие территорию и вооруженные отряды.

Это не значит, что высшие уровни власти совсем утратили влияние на низшие. Просто теперь оно не безусловное, и ограничено способностью предоставлять или перекрывать доступ к ресурсам. Чем сильнее эта зависимость «центра» и «периферии», тем выше влияние первого, и наоборот. Если местные атаманы и феодалы не способны достаточно длительное время продержаться автономно без военной или финансовой поддержки центра, значит, они будут более склонны прислушиваться к его решениям и рекомендациям. Если способны — менее. Донбасские «бароны» критически зависят от поддержки Москвы, и потому по определению более управляемы, чем, скажем, Днепропетровский «герцог» влияние на которого у Киева практически ничтожно. У него больше независимая ресурсная база, соответственно, он более самостоятелен в политике и принятии решений. Но всё это влияние и ресурсная база (в которую входит, между прочим, и поддержка местного населения), опять-таки величина не постоянная, а переменная, и, учитывая современные скорости, перемены могут происходить значительно быстрее, нежели в средневековье.

Баланс сил, разумеется, будет меняться, но вряд ли настолько сильно, чтобы одна из сторон решительно и, безусловно, одержала верх над другой. Не стоит забывать, что помимо местных игроков, в конфликте участвуют внешние, которые не заинтересованы в радикальном ослаблении и поражении своих «вассалов», ибо это ведет к ослаблению и их собственных позиций. А потому, при истощении местных воюющих сторон им будет подбрасываться подкрепление и ресурсы извне, дабы позволить продержаться до какого-то искомого часа «Х».

* * *

Принципиальный перелом в подобном противостоянии может произойти только в одном из трех случаев. Либо, в результате целой серии внешне незначительных факторов и действий, произойдет настолько серьезное ослабление одной из сторон, что она просто физически не сможет организовывать и оказывать дальнейшее сопротивление — но тогда противная сторона должна быть готова к столь же решительному наступлению. Либо один из многочисленных игроков конфликта, поддерживающих баланс сил, переметнется на сторону противника, в результате чего будет нарушен этот самый баланс. Либо внешние стороны, поддерживающие внутренний конфликт, будут отвлечены от него, чем-то более важным для себя, и тогда война, в отсутствии внешней подпитки, либо завершится компромиссным миром, либо победой одной из сторон. В противном случае, конфликт будет длиться десятилетиями и сопровождаться попеременными успехами и поражениями то одной, то другой стороны.

В такой войне больше шансов не у тех, кто богаче, сильнее, умнее, а у тех, кто более терпелив и неприхотлив, кто больше привязан к земле, а не к идеям, к клану, а не государству. Разумеется, государство по-прежнему обладает большей ресурсной базой, нежели местные кланы, но в такой «средневековой» войне значение приобретают другие факторы. Такие, как решимость сражаться, например. Которая у местных ополченцев, при прочих равных, больше, нежели у солдат регулярной армии, присланных на завоевание. Или тактическая гибкость, которая может дать известную фору над политической и идеологической ригидностью. Или симпатия и поддержка внешних сил, которая может компенсировать изначальное неравенство ресурсов. В общем, ресурсное превосходство государства над иными формами организации общества уже не выглядит столь бесспорным, как сто, как пятьдесят лет назад, и всем сегодняшним и потенциальным участникам войны нужно это учитывать.

А потому фактор времени, терпения и выносливости, готовность к долговременным лишениям и ограничениям играет все большую роль, в том числе и в межгосударственном противостоянии. Там, где устанавливается примерное равенство сил (а на уровне крупнейших держав с ядерным арсеналом еще и при невозможности прямого военного столкновения), там ключевое значение для победы приобретает фактор выдержки. Плюс, конечно, решительность и тактическая изворотливость. Не стратегия. Стратегия в таких войнах бесполезна, если только речь не идет о постановке стратегической цели. Достигать которую опять-таки придется в тактических боях и акциях, а не стратегическими операциями. Это раньше главной задачей войны считалось разбить ведущую армию противника, захватить его столицу и продиктовать условия мира. Сейчас это либо невозможно, либо ненужно. Либо армию невозможно разбить, а столицу захватить, либо это просто не имеет смысла, поскольку не прекратит войну и не приведет к достижению мира.

Мир сейчас достигается — если это вообще является конечной целью хотя бы одной из сторон — не безусловной победой и безоговорочной капитуляцией. Мир становится плодом тяжелого, неприятного и неудобного для всех сторон компромисса, когда все — именно все! — участники понимают, что продолжение войны обходится гораздо дороже ее прекращения, и ради мира всем надо идти на уступки. Но если хотя бы у одной из сторон еще сохраняется надежда и воля к победе, мира не будет и война продолжится. Уже до полного и окончательного истощения, когда мир будут заключать или устанавливать другие стороны, или даже другие поколения.

* * *

Это, впрочем, безусловно верно лишь для противостояния держав высшего порядка, которые реально не имеют возможности для полноценной военной победы. Уровнем ниже, где война идет между лимитрофами или сателлитами, где воюют не сами гранды, а их сторонники в том или ином регионе, а то и попросту безразличные им или нейтральные стороны, вероятность полноценной военной победы, с традиционным разбитием армии и взятием столицы вполне сохраняется. Но только тогда, когда один из высоких покровителей либо теряет интерес к местному конфликту, либо оказывается чем-тоот него отвлечен. Например, внутренними проблемами. Или войной на другом фронте. Или выгодным предложением своего визави. Тогда баланс сил меняется и появляется возможность для коренного перелома.

Но даже в этом случае победа становится возможной только при полном психологическом истощении противной стороны и ее ясно выраженном нежелании продолжать войну. Физические ресурсы могут еще иметься в наличии, но если психологически активная часть населения — причем, как мужского, так и женского — воевать не хочет, войны не будет. И никакие усилия и решения правительства этого не изменят. Тогда противник просто придет и установит свои порядки, как, скажем, албанцы в Косово или талибы в Афганистане. И необязательно будет даже подписывать формальный мир.

При определенных условиях подобный исход противостояния возможен даже на уровне держав высшего порядка. Холодная война закончилась не военным поражением СССР, а его сознательным выходом из войны вследствие психологической усталости и надлома. И дело не в экономическом кризисе, который, конечно же, был, но уж точно не дотягивал до уровня катастрофы 1941/42 гг. И не в межнациональных спорах, которые сотрясали страну и в период Гражданской войны. Дело именно в психологической усталости, как народа, так и элит, которые уже не видели смысла в противостоянии и не обладали должной энергией и готовностью к его продолжению. Отсюда и формальный выход из войны, который расценивается — и правильно! — как фактическая капитуляция.

Усталость от противостояния может в любой момент наступить у любой стороны. Если это противостояние идет на полном серьезе, перманентно и с использованием лучших ресурсов. Если издержки и затраты превышают любые выгоды, в том числе и потенциальные. Если многочисленные мелкие стычки и локальные конфликты складываются неудачно, но при этом не настолько катастрофично, чтобы был повод объявить формальную большую войну. И если из всей этой ситуации не просматривается никакого позитивного исхода. Тогда может устать и нация, и элита, и с течением времени, тихой сапой, без формальных актов и громких слов, выйти из противостояния, уступив место другим участникам.

Хороший пример подобного исхода противостояния дала Испания, пятьсот лет назад претендовавшая на роль европейского гегемона, а ныне уныло болтающаяся на задворках континента на вторых-третьих ролях. Еще в семнадцатом веке испанцы обладали самой большой империей в мире, а уже в начале восемнадцатого другие европейские державы вели между собой войну за «испанское наследство». Не было ни вторжения в саму Испанию, ни разгрома испанской армии, ни захвата Мадрида (французы захватили его, когда Испания и без того уже перестала быть великой державой). Просто целый ряд внутриполитических ошибок, отток наиболее активного населения за рубеж, целый ряд локальных неудач и поражений (в стычках с английскими пиратами, например), и страна потеряла кураж, волю к действиям и контроль над ситуацией. А потом случился династический кризис, потом отпали американские и прочие колонии, и страна потеряла не только желтую майку лидера, но и вообще вышла из гонки.

Вот так, в результате целого ряда факторов, не принципиально военного характера, гегемон может утратить свои позиции и сойти с дистанции. Это стоит помнить тем, кто рассчитывает (или боится) сейчас на большую войну. Необязательно воевать с лидером, чтобы сместить его с трона. Порой достаточно войти в долю с пиратами, типа Дрейка, и иметь хорошие контакты с внутренней дворцовой камарильей. И постепенно, мало-помалу, можно сбить политику противника с опасного курса в нужную сторону.

* * *

Всегда нужно иметь в виду конечную цель любого противостояния. Если раньше контролировать территорию с целью извлечения наибольшей выгоды можно было, лишь установив на ней военное присутствие, то теперь это вовсе необязательно. Контролировать территорию можно через лояльные элиты или финансовый режим, извлекать выгоду из нее также предпочтительно невоенными средствами. Это раньше можно было разбив армию противника, установить контроль над его территорией; сейчас провернуть подобное гораздо труднее и затратнее, что уже показали кампании США в Ираке и Афганистане. Перспективнее поддерживать сторонников на местах, снабжая их оружием и формируя ареалы лояльности. Тем самым минимизируются и риски, и затраты, как, впрочем, и шансы на быструю военную победу.

Но это имеет значение, только если такая победа изначально входит в конечную цель войны. А это может быть вовсе не так, и конечная цель войны может состоять в постепенном изматывании противника до состояния, когда он сам выйдет из войны, при том, что никакого генерального сражения так и не было. Подобное достигается умелым поддерживанием конфликта на уровне, более выгодном вам, нежели противнику, при котором именно он теряет больше и выдыхается быстрее, нежели вы. В этом сейчас состоит новая «Наука побеждать», которую надо осваивать, и как можно быстрее, если в планах не отступление и капитуляция, а наступление и победа.

Теги: Политика

Комментарии (6):

20:54 — 25.12.2014, Сормович

Автор:
Возьмем, к примеру, сегодняшнюю Украине. Там идет война, но, очевидно, отличающаяся от той, что шла в этомДнепро-Донском междуречье семьдесят с лишним лет назад.
-Автору сразу надо было отделить Войну между государствами и Гражданскую.

Автор:
многие известные украинские деятели выступают на стороне российских властей — и, да огребают неприятностей, но все же их не сажают.
-автор, назовите ФИО "выступающих, но не сажаемых".

автор:
Мир становится плодом тяжелого, неприятного и неудобного для всех сторон компромисса, когда все — именно все! — участники понимают, что продолжение войны обходится гораздо дороже ее прекращения, и ради мира всем надо идти на уступки.
-Хорошее пожелание Галиции с центром в Киеве.

автор:
Дело именно в психологической усталости, как народа, так и элит, которые уже не видели смысла в противостоянии и не обладали должной энергией и готовностью к его продолжению.
-Народ и элиты, может быть, и устали.
Но "заказчик и зритель поединка" все еще готов платить за зрелище - "бой гладиаторов".

Автор:
Но это имеет значение, только если такая победа изначально входит в конечную цель войны. А это может быть вовсе не так, и конечная цель войны может состоять в постепенном изматывании противника до состояния, когда он сам выйдет из войны, при том, что никакого генерального сражения так и не было. Подобное достигается умелым поддерживанием конфликта на уровне, более выгодном вам, нежели противнику, при котором именно он теряет больше и выдыхается быстрее, нежели вы.
В этом сейчас состоит новая «Наука побеждать», которую надо осваивать, и как можно быстрее, если в планах не отступление и капитуляция, а наступление и победа.
-Пожалуй, Киев хочет именно этого.
Для справки: вся Новороссия по площади в 6 раз меньше Нижегородской области.


22:43 — 25.12.2014, шахтёр

Везде своя мафия? Участники конфликта обвиняют друг-друга, а организаторы считают барыши. Кстати, автомобиль, тоже, убивает всё живое, но мы терпим и,даже, радуемся новому авто? Авто пром, как и ВПК, впрочем,- даёт работу, выход адреналина людям, количество коих, мне не известно?


22:56 — 26.12.2014, Куклин Юрий

Вся эта хитроумная «Наука побеждать» побеждается наличием политической воли, когда она проявляется, как это было в Южной Осетии, в Приднестровье, в Абхазии, да и в Чечне, в Дагестане. А питаются подобные конфликты тоже известно чем - страхом, алчностью и ложью.


15:30 — 27.12.2014, Санька-комиссар

Самая блестящая победа достигается не с помощью оружия. К примеру, когда возник кризис по поводу национализации Суэцкого канала и израильские танки, поддерживаемые французскими и английскими самолетами, поперли на Египет, достаточно было нескольких слов, чтобы успокоить горячие головы!


13:56 — 28.12.2014, Куклин Юрий

Я про это же. Как говорят шахматисты, угроза сильнее исполнения. Что же мешает пригрозить признанием ДНР и ЛНР в случае продолжения насилия со стороны киевской хунты?


16:04 — 28.12.2014, Еремин

да, целый трактат у автора, еле дочитал до конца. как в лесу, деревьев много, а где выход непонятно. :-)

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.