Своими словами

08:00 — 28.08.2017

Своими словами

Автор фото: Фото из соцсети «ВКонтакте»

Своими словами

08:00 — 28.08.2017

Скромный гений – именно так можно сказать про нижегородца Олега Макошу. Его имя прогремело на всю страну после того, как он стал обладателем специальной литературной премии, присуждённой престижным американским журналом.

Самое интересное, что Олег – не профессиональный писатель. Раньше он работал слесарем в трамвайном депо. Наверное, поэтому герои рассказов Макоши – простые работяги: слесари, сталевары, токари, каменщики, пекари.

Сейчас его проза очень популярна в Интернете. Олега Макошу называют сетевым писателем.

Свой писательский талант Олег Макоша обнаружил достаточно поздно. Первый рассказ он написал в 42 года. Это было 1 января 2009 года – такую дату нетрудно запомнить. Да и произведение было написано соответствующее – «Учебное пособие алкоголика». Оно состояло из 20 частей, в которых подробно описывалось, как, где и с кем надо выпивать.

– Не секрет, что работяги у нас пьют: в гаражах, на стройках, на заводах и т. д. Вот и я – очень сильно. Несколько раз лечился, несколько раз завязывал, развязывал – и так до бесконечности. Потом бросил. Процесс этот был долгим и мучительным. Вот и написал этот текст. Он юмористический, конечно, и антиалкогольный. Надеюсь, милосердный и сострадательный, – рассказал Олег Макоша.

По признанию писателя, всё произведение основывалось на его личном опыте. Пишет Олег в основном про жизнь, которая его окружает.

– Я пишу о том, что вижу. За свою жизнь кем только не был: и электриком, и строителем, и слесарем-механиком – словом, рабочим человеком. Я привык крутить гайки, поэтому пишу о тех, кто работал рядом со мной, – пояснил наш собеседник.

Второй его рассказ был посвящён родному депо. Он назывался «Джонни Депо». Правда, о голливудском актёре в нём нет ни строчки. Все герои – бывшие коллеги Олега Макоши, со своими непростыми характерами и человеческими слабостями.

По словам Олега, практически все стены комнаты отдыха в депо были увешаны постерами Джонни Деппа в образе Джека Воробья из голливудского фильма «Пираты Карибского моря». Отсюда и название произведения.

– В трамвайном депо я работал исполняющим обязанности мастера смены, подписывал вагоны в линию. Главный инженер мне говорил: «У тебя за спиной 40 человек, если что – сядешь надолго». Вагоны уходили за моей подписью и ни разу не возвращались с линии с поломкой. И я не скрою, что горжусь этим. Когда к тебе приезжал сломанный вагон, а от тебя уходил в рейс отремонтированным, это вызывало во мне чувство удовлетворения. Поэзия рабочего труда никуда не пропала, она существует, – уверен Макоша.

Олег считает, что советские авторы правильно делали, славя людей труда.

– Для меня, человека, выросшего в СССР, работа – это на заводе, на фабрике, за станком, с кувалдой, у мартена. Не перепродажа и не перекладывание бумажек. Я заканчивал смену, приходил в душ, вода с меня текла чёрная. Наваливалась приятная усталость – и отпускало, – рассказал наш собеседник.

А ведь у Олега Макоши нет никакого высшего образования. Он окончил 10 классов. После окончания школы ушёл в армию, потом стал работать. Причём, как признаётся Олег, профессии всегда были рабочие: электрик, слесарь, строитель, охранник.

Макоша говорит, что любит писать про рабочий класс.

– Меня всегда окружали люди труда, да и сейчас окружают. Пишу о том, что вижу и что помню. Мне почти и выдумывать ничего не приходится: память хранит множество сюжетов – как забавных, так и трагичных. И обыденных – их, кстати, больше всего. Жизнь вообще обыденна, тем и прекрасна. Не помню, у кого читал: мол, сюжеты буквально валяются под ногами. В принципе, так и есть. Не нужно ничего подглядывать, достаточно жить в своём времени и воспринимать людей как продолжение себя. Другие – это не ад, как говорил Сартр, другие – это такие же ты. От себя хочется добавить – только лучше, – уверен герой.

Сегодня в копилке Олега Макоши около 300 рассказов. Несколько лет назад он узнал в Интернете о том, что американский русско­язычный журнал «Флорида» проводит конкурс коротких рассказов. Нижегородец решил в нём поучаствовать. С тех пор он стал постоянным автором журнала и два раза в год отправляет туда свои произведения. Первый рассказ, который напечатали в журнале, назывался «Тётя Мотя» и был посвящён художнице, которая работает на Большой Пок­ровской.

По словам Макоши, американцы имеют весьма отдалённое представление о нашей жизни. Они даже не в курсе, что есть такой город Нижний Новгород, и называют его жителей новгородцами.

– Они вообще плохо себе представляют нашу реальную жизнь. Они считают, что я слишком мрачно пишу, а я, наоборот, идеализирую. Наша реальная жизнь страшнее в миллионы раз. Редактор в письмах упрекает меня в том, что я пишу мрачно и суицидально, и просит, чтобы писал празднично. Но я специально ничего не нагнетаю. Я просто не вижу ничего праздничного в реальной жизни, – сказал писатель.

В конце 2012 года стало известно, что американский журнал присудил нижегородцу премию в размере 300 долларов. Сам Олег не берётся судить о справедливости присуждения премии.

Макоша распорядился ею просто – заплатил за квартиру, гараж.

– Там было всего-то лишь 9 тысяч рублей, – говорит Олег. – Деньги сами рассосались. Поесть купил – и нет денег.

Лет пять назад Олег устроился работать продавцом в книжный магазин.

– Я увидел объявление в газете, что требуется продавец в книжный магазин, и пошёл, – вспоминает Макоша.

Хотя, как признаётся писатель, расставаться с родным депо было сложно.

– Я уважал свою работу и людей, с которыми работал. Но нужно было менять поле деятельности, – добавил собеседник.

Не так давно из книжного магазина Макоша ушёл. Говорит, надоело. Сейчас работает в детском саду сторожем и дворником. Подрабатывает в «Кладовке». Свою должность называет «музейная старушка».

Возможно, смена деятельности связана с поиском героев. Может быть, кто-нибудь из посетителей или коллег станет героями рассказов Макоши.

Про жизнь


«Я люблю всё, что течёт, всё, что заключает в себе время и преображение, что возвращает нас к началу, которое никогда не кончается: неистовство пророков, непристойность, в которой торжествует экстаз, мудрость фанатика, священника с его резиновой литанией, похабные слова шлюхи, плевок, который уносит сточная вода, материнское молоко и горький мёд матки – всё, что течёт, тает, растворяется или растворяет; я люблю весь этот гной и грязь, текущие, очищающиеся и забывающие свою природу на этом длинном пути к смерти и разложению».

Генри Миллер

Дом в лесу у озера

Небольшое озерцо с подводными холодными ключами, рыбой и прозрачной водой. Вокруг деревья, солнце играет в листве, потом луч падает в воду, отскакивает и ударяет в глаза смотрящему – стоишь зажмурившись. Чуть в стороне бревенчатый дом, сложенный из жёлтых, как деревенское сливочное масло, столетних сосен. Стоит уверенно на фундаменте из неровных красных камней непонятного происхождения. Крыша крыта железом (зелёного цвета), торчит кирпичная прямоугольная труба, рядом ещё одна, поменьше – круглая с зонтиком. Широкая незастеклённая веранда обшита обрезной струганой доской. С веранды видно маленькую пристань у воды и средних размеров вёсельную лодку. Правее сарай, видимо, в нём живут всяческие полезные мелочи и/или подвесной лодочный моторчик, канистры с соляркой, инструмент. В добротной конуре собака – мощный кавказец. А в доме ещё две: чау-чау и терьер. В траве лежит велосипед, надо поднять и завести в сарай. Чуть не забыл, на веранде – корзины с грибами, удочки, раскрытая книжка на столе, ветер листает, переворачивает страницу, где Гек уговаривает Тома идти ночью на кладбище сводить бородавки. Том соглашается.

Расписание такое.

Просыпаются они пораньше, умываются на озере, ставят самовар (непременно самовар) и пьют чай с белым хлебом, мёдом. Она смеётся и, закрывая книгу, говорит:

– Чук Сойер и Гек Финн.

Читала и то, и другое (и Твена, и Гайдара). Сидят, решают, что будут делать: рыбачить, собирать грибы, кататься на велосипедах, гулять. Она говорит, что за грибами ходили вчера, а на рыбалку два дня назад. Он отвечает: хорошо, тогда давай весь день читать друг другу вслух Толстого и пить чай. Гонять чаи за столом на веранде. И рисовать, добавляет она, я буду рисовать. Белку, я вчера видела белку, что живёт неподалеку, приходила в гости, вот её-то я и нарисую. Но где её сейчас-то взять, возражает он. Мы её позовём, зверёныш придёт, сядет, будет позировать. Ты читай, а я буду рисовать. Самое удивительное, что так и происходит: прилетает белка, распушив хвост, садится на стол и начинает позировать. Вот видишь, я же предупреждала? Дай быстрее цветные карандаши. Конечно, предупреждала, а я что, не верил? Не верил. Верил. Смеются.

А потом они будут готовить еду и спорить (с радостью и любовью взаимных уступок), сварить летние щи и этим ограничиться или приготовить полный обед. На два куверта. На десять. Ага, на сто десять. Что твой Толстой, засмеётся она, что Кити? Готовила щи? Осторожно, не порежься, просит он, улыбаясь. Толстой – нормально, можно сказать, хорошо. А Кити и того лучше. Вечером сыграем в шахматы? В шахматы? Боже! Давай лучше в шашки. Ага-ага, давно не брал я в руки шашек. Скажи ещё в «дурачка». Смотри, упала редиска, давай всё-таки щи? Давай! Давай и то, и другое. И полный обед, и щи? Да. Так это одно и то же. То же? То же, да.

И редиска поднимается с пола веранды, и ставится чайник, и варенье тонкой струйкой проливается на столешницу и засыхает. Слижи – она макает палец в лужицу и протягивает, он слизывает. И это может длиться вечно, так долго, как мы сами того захотим. День будет перетекать в ночь и обратно, и каждое утро будет лучше предыдущего, и дети будут расти, и все беды обойдут этот дом стороной – им здесь не рады, а те, что заглянут, уйдут ни с чем по той же причине.

Потому что жизнь – прекрасна.

Хотя бы чужая. Хотя бы в мечтах.

Открытые двери

Она так не хотела со мной работать, что плакала. Ушла во второй малый зал, присела у нижней полки с книгами и заревела. Хотя с самого появления в нашем небольшом коллективе Изольды Тихоновны было понятно: кончится всё перетасовкой смен. Администратор Снежана Петровна так и заявила: мол, как только Изольда войдёт во вкус, тут же её с Петей поставим, а Любу – с тобой. И вот теперь, когда до открытия магазина осталось двенадцать с половиной минут, Люба сидит на корточках во втором зале и рыдает. Любаня, говорю я робко, не плачь, и прячусь за стеллаж. А я не плачу, отвечает Люба и хлюпает носом. Ей двадцать два года, и мир кажется изобретённым персонально для неё. Я хороший, говорю, со мной можно работать (вру, мне удобнее одному). Хочу с Петей, продолжает плакать Люба. Давай я буду весь день тихо сидеть в уголке и ни с кем не разговаривать, а ты делай что хочешь? Хочу, чтобы ты позвонил Снежане и довёл до её сведения наши требования, нельзя молчать! Какие требования, Люба? Такие – заканчивает на высокой ноте. Хорошо. Звоню Снежане Петровне, и она торжественно обещает самым тщательным образом обдумать Любино предложение вернуть всё на круги своя. Любу к Пете, а меня ко мне, плюс Изольду Тихоновну. А теперь открывайтесь уже, просит администратор. Я смотрю на часы, открыться надо было четыре минуты назад. С другой стороны, никто в дверь и не рвётся. «В чём смысл перестановки?» – задаёт Люба вечный вопрос после того, как я поворачиваю ключ в замке. Понимаешь, начинаю я не менее вечную волынку, они считают, что в смене должен быть молодой человек и не очень молодой человек, обременённый изрядным количеством жизненного опыта. Кто – «они»? Враги, конечно. Вот-вот. Ну, а что ты хотела? Ничего, в других магазинах сплошная молодёжь, и всех это устраивает…

Так мы и работаем почти весь день. Люба сидит на стуле в малом зале, а когда приходят покупатели, встаёт и отводит их к полкам. Я молочу за кассой. Иногда выныриваю в зал, и тогда Люба приглядывает за моим рабочим местом. Потом обедаем по очереди, а потом является водитель

«ГАЗели». В данном конкретном случае он, может, водитель «Рено Логан», но всё равно – водитель «ГАЗели». «Михаил Бродский есть?» – интересуется. Нет, отвечаю я (в голове отдаётся – Боярский). Некоторое время молчим. «А кто это?» – спрашиваю в свою очередь. Известный писатель, диссидент – водитель торжественно ухмыляется. «Может, Иосиф?» – иду я на попятный. Вроде Михаил, настаивает водитель. Михаила нет. Ладно, может и Иосиф, покажите. «А что бы вы хотели?» – «А что есть?» Мы идём к полке с поэзией, и я показываю водителю сначала малое собрание сочинений в одном томе, потом пару книг, копирующих американские издания гения, и наконец пяток в мягком переплёте. Не, мне не стихи, не соглашается мужик. А что? Ну… как его… Вот эссе, протягиваю «Меньше единицы», есть пьеса… Водитель листает, смотрит на меня, на стену, в огромное окно, что у нас выходит на драмтеатр. А это… Я жду. О нём что-нибудь есть? Есть, отвечаю. Что? Любань, прошу, покажи человеку Бродского в ЖЗЛ. Водитель уходит с Любой в малый зал, а я возвращаюсь к кассе, присаживаюсь в кресло. Слышу, как Люба снимает с полки книгу, как мужик листает. Через несколько секунд ставит на место. Ясно себе это представляю. Появляется в проёме стены, приближается ко мне, улыбается криво. Говорит: не, всё-таки Михаил. Подмигивает и уходит. Напарница моя появляется. Пока не закроешь одну дверь, не откроешь следующую, резюмирует она. Да? Да. Я думаю над её словами и мысленно соглашаюсь. Это нас как-то сближает.

Как ломали дома

Да так и ломали. Врезал бульдозерист железной щербатой «бабой» и разнёс вдребезги. Домик – двухэтажный, мы жили на первом, а друган мой Вовка Петров – на втором. Там вообще все друг друга знали: два подъезда, два этажа, по четыре квартиры на площадке, это получается шестнадцать семей. Напротив дома сараи, на некоторых голубятни на крышах, рядом лавки и стол для игры в домино. Въезд во двор охранялся забором с навечно закрытыми воротами, но открытой калиткой. Забор из кованых, много раз крашенных вертикальных прутьев. Когда мне было года четыре, я просунул между ними голову и не смог вытащить обратно. Орал до тех пор, пока не пришёл отец и не освободил меня. Весь двор долго ржал. Мы там болтались, за этим забором, изолированные от проезжей части, целыми днями летом на попечении кого ни попадя. То есть любых старших товарищей.

Самая младшая сестра моей мамы со своими подружками-школьницами, дворник дядя Фарук, тётя Римма Ручеёк из четвёртой квартиры – вот были наши воспитатели. И никто не жаловался, все жили и занимались своими делами: взрослые работали, дети росли.

По выходным приходил точильщик с таким аппаратом, где ногой жмёшь на педаль, и точильный камень крутится. Бабушка выносила ему ножи и ножницы. Ещё приходили стекольщик, лудильщик и скупщик всякой рухляди. Все они орали под окнами во дворе примерно такое: «Точу, лужу, паяю, починяю кастрюли, сковородки, самовары и вентиляторы». Или «Покупаю старые вещи: одежду, посуду, прочую хлабидень и мёртвые души». На самом деле я плохо помню и сейчас, скорее, сочиняю, чем воспроизвожу дословно. А с другой стороны дома, на асфальтированной дороге, ближе к обочине, во второй половине дня можно было подобрать конские каштаны и слепить мячик. Играть им в футбол, кидаться.

Я ещё застал гужевой транспорт, катание яиц в песочнице на Пасху, демонстрацию на Первомай, милиционера-регулировщика в белых крагах с жезлом и милиционера на вышке (или это один и тот же?) на перекрёстке. Честное слово.

А потом дома начали ломать и всех, кто в них жил, расселять. То есть сначала стали строить вокруг новые. Между старыми и близко друг к другу. Из окон соседних домов можно переплёвываться. А потом расселять и ломать. Тётушке моей предложили на выбор три квартиры, она остановилась на трёхкомнатной в кирпичном доме на соседней улице. Привыкла к району. Хорошая квартира, спасибо старому дому. Две комнаты за счёт печей, коридора и пары чуланов превратились в три. С балконом и лоджией. Метр в метр, как обещали. Я пришёл, посмотрел – класс! Потом сходил, несколько раз сфотографировал старый дом. Потом его сломали, буквально через день. Снесли сараи, забор, в котором у меня голова застревала, и гараж дяди Вани Никифорова. Всё заасфальтировали. Я напечатал фотографии и внимательно их разглядел.

Мне много раз рассказывали, как охраняемые автоматчиками пленные немецкие солдаты строили подобные дома в нашем тыловом городе в новых окраинных районах. Двухэтажные, как я уже говорил, с засыпными стенами, без ванн, с печным отоплением, странного жёлтого цвета, с крошечными комнатками, чуланчиками и подполом на первом этаже. Как они радовали людей после войны, когда люди переезжали в них из землянок. Многие мои товарищи выросли там. Я и сам провёл почти всё детство в таком доме, в том, который построили пленные фрицы.

– Мы им хлеб кидали, – рассказывала моя бабушка Груня, жившая после войны по соседству.

– Зачем? – спрашивал я, по молодости лет не понимая.

– Жалко было. Их солдатики наши с автоматами охраняли, а мы всё равно кидали… Жалко…

Олег Макоша

Теги: Культура, Общество

1174

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.