«Мне войною оставлены письма...»

08:00 — 03.05.2017

Маргарите Ивановне досталось ни много ни мало 132 письма. Целая треугольная повесть

Маргарите Ивановне досталось ни много ни мало 132 письма. Целая треугольная повесть

Автор фото: Наталья Ермакова

«Мне войною оставлены письма...»

08:00 — 03.05.2017

Обычный тетрадный листок, согнутый справа налево, потом слева направо. Много лет назад эти птицы счастья посылал с войны любимой жене Анне Григорьевне и детям Рите и Толе Иван Михайлович Резчиков. Маргарита Ивановна Баннова – та самая Рита – конечно, тогда держала папины письма в руках. Но что мама всю жизнь эти треугольнички хранила, узнала лишь полгода назад, получив их в наследство.

О боях и о прочем

– Когда после смерти брата его жена принесла эти письма и сказала: «Хочешь – сожги, хочешь – храни», я поначалу растерялась, – говорит Маргарита Ивановна. – А потом перечитала – и столько всего нахлынуло. Даже вспомнила, как мы с братом после каждого папиного послания на карте флажком обозначали, где он сейчас воюет.

Восстановить фронтовой путь отца ей бы и без карты большого труда не составило – из заглавных букв имён и фамилий тех, кому он в конце передавал приветы, обычно складывалось название очередного рубежа. Но иногда буквы говорили другое: «Фронту плохо».

Но она пошла дальше. Взяла амбарную книгу и выписала те места из писем, в которых речь шла об обстановке на фронте и обычных солдатских буднях, к обустройству которых сержант Резчиков тоже имел отношение.

– Папа был рядовым тружеником войны. Да к тому же немолодым: в 1945-м пятидесятилетие в полку отметил. Раньше заведовал магазином и на фронте сгодился именно по хозяйственной части, – поясняет Маргарита Ивановна. – Получал, отпускал продукты подразделениям и много чего другого делал. В атаку не ходил, но с карабином и двумя ручными гранатами для самозащиты не расставался. А походная боевая жизнь у него была, как у всех.

Фактически в каждом письме есть о том, как они бьют врага. Но коротко. Видимо, по-другому не разрешалось. О суровой зиме, непролазной грязи, ночёвке в сырой землянке или на земле, среди кустарников. О том, что третьи сутки не снимал сапоги, тоже коротко. Чтобы родные не волновались. Хотя изнутри-то война такая и была.

– А о сокровенном писал? – спрашиваю.

– О сокровенном уже не коротко. Но такое длинное среди папиных посланий всего одно. Да ещё без правки цензора. Это письмо с Дона от 25 августа 1942-го.

Она разворачивает потрёпанный временем треугольник:

«Сейчас у меня нашёлся кусочек свободного времени, и хочется очень много сказать. Нахожусь от передовой в 8–10 километрах, но это нисколько не уменьшает опасности по двум причинам. Бывает, что долетают снаряды, когда бьют из дальнобойных орудий. А хуже всего то, что ежедневно налетают «стервятники», бросают бомбы и строчат из пулемётов. Один раз лежал среди травы, уткнувшись лицом вниз, и ожидал своего конца. А «стервятники» строчат и строчат. За эти 7–8 минут так быстро всё воскресло в памяти – и ты, и семья, и вся жизнь. Когда они улетели, встал, осмотрел себя. Оказалось, в порядке. Это всё настоящая действительность, в которой живём каждый час и каждую минуту…»

Хочется верить, что когда-нибудь мои правнуки и праправнуки узнают о незнакомой войне именно из этих писем.

Треугольная радость. Треугольная грусть

– Вашего отца призвали на фронт в самый трудный год войны, когда немцы вышли к Волге и отступать уже было некуда…

– Да, и в письмах 1942 года это «ни шагу назад» так и стоит между строк. А вообще, письма очень разные. Горькие. Из осени 43-го:

«…Отступая, немец в своём отчаянии и злобе угоняет женщин, стариков и детей вместе

с коровами и курами – со всем, что ему может пригодиться. После чего всё решительно сжигает. От деревень остаются только груды пепла и кирпича… Жуть смотреть…»

Трогательные. Из июня 44-го: «Наше расположение вблизи огромного озера… Завели 24 гуся. Два выводка нашли в лесу. Были маленькие, стали большие. Такие ручные. Лезут на колени, тащат за одежду. Это наше развлечение, и этим военная обстановка (от линии врага всего 3–4 километра) сглаживается».

– Про апрельские послания 45-го вообще разговор особый, – продолжает Маргарита Ивановна. – Впечатления от увиденного на дорогах Германии мне больше любого учебника истории дали. А в самом счастливом письме в День Победы отец написал маме: «Аня, дорогая, такой праздник уже не повторится в нашей жизни никогда!»

Хроника чувств

– Папа вернулся?

– Да. И ещё семь лет с нами был любящий муж и заботливый отец. Такой, как в письмах. Вообще, в плане хроники чувств они стали откровением. Меня потрясло, как ласково папа называл маму, как слышал её за тысячи километров. Слышал и видел буквально всё. Как мы сажаем картошку, как мама подрезает малину. Советовал, где лучше достать дров и что продать, чтобы пережить трудные времена. Процентов на восемьдесят в своих письмах он обсуждал наши проблемы и подсказывал, как их решить. Столько лет прошло, а я впервые почувствовала, как он дорожил нами. Другими глазами его увидела. Вот он посылает маме аттестат и тут же делает приписку: «Сходи в театр или в кино с детьми». Вот мама жалуется ему, что брат плохо учится. Он в ответ сокрушается, советует почаще говорить, как это важно, и тут же добавляет: «Но ты, пожалуйста, люби его…»

Может, прочитай я эти письма в 20 лет, а не в 80 с хвостиком, столько важного для себя и не открыла бы. Я ведь даже поняла, почему мама папины письма до конца жизни берегла. Они сохранили тепло его пальцев…

Теги: Общество

318

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.