Дары Рождества

07:00 — 12.01.2013

Дары Рождества

Автор фото: Юрий Правдин

Дары Рождества

07:00 — 12.01.2013

Рождество прошло. Но еще витает в воздухе рождественский дух, настоянный на праздничном настроении, смешанный с запахом хвои, свечей, шампанского и мандаринов, щедро приправленный подарками, которых, кстати заложили волхвы, принеся первые подарки на первое Рождество. Они проделали долгий путь, следуя за Вифлеемской звездой, они принесли свои дары новорожденному Младенцу и его Матери — золото, ладан и смирну, но и сами ушли не с пустыми руками. Они тоже получили дары, дары — которыми по сей день пользуется весь мир. Даже если сам он этого не осознает.

Вифлеемский парадокс

Христианство — религия парадокса. Оно основано на парадоксе, оно соткано из парадоксов, оно вышло из парадокса. Из вифлеемского парадокса Рождества, который отмечали и тогда, который признают и сейчас. «Легенды и поэмы, — проницательно отмечал Гилберт К. Честертон, — которым нет и не будет конца, повторяют на все лады немыслимый парадокс: руки, создавшие солнце и звезды, не могли дотянуться до тяжелых голов осла и вола. На этом парадоксе, я сказал бы даже, на этой шутке зиждется вся поэзия нашей веры…»

И все же главный парадокс не в этом. Он еще впереди, на Голгофе, а пока отметим еще один. До Христа отношения людей с богами строились, можно сказать, снизу вверх. Человек приносил богам жертвы, человек приносил им дары, в сущности, для того лишь, чтобы боги его не трогали. Оставили в покое, так сказать. Что боги могут дать людям кроме своего гнева в случае забвения, дохристианскому человеку было непонятно.

Но рожденный в Вифлееме Младенец, тот, в ком воплотился сам Бог, изначала Сущий, перевернул привычную картину бытия и мироздания, Сам придя к людям со Своей жертвой и со Своими дарами. И заплясали вифлеемские пастухи, и возликовали халдейские волхвы, и встревожился Ирод, услышав о странном Рождении, и мир содрогнулся, еще не поняв, что его ждет, но уже предчувствуя что-то новое, небывалое.

Психологический тупик

Надо помнить, каким был этот мир. Мир, в котором родился Младенец Иисус, был во всех смыслах высокоразвитой цивилизацией, дошедшей до своего предела. Многие историки и исследователи отмечали: мир времен Рождества зашел в психологический тупик, потерял перспективу. Лучше всего об этом сказал тот же Честертон: «По всему Средиземноморью люди пытались заменить культ богов побоищами гладиаторов. Не лучше обстояли дела у интеллектуальных аристократов античности, которые бродили и беседовали со времен Сократа и Пифагора. Они начали понимать, что ходят по кругу, повторяют одно и то же…

Лукреций, первый поборник эволюции, заменил эволюцией Бога, открыл глазам людей беспорядочный танец атомов, доказывающий, по его мнению, что Вселенная есть хаос. Но ни его могучая поэзия, ни его печальная философия не заставили бы людей поверить, что он прав, если бы не то бессилие и отчаяние, с которым люди тщетно угрожали звездам, видя, как лучшие творения человечества медленно и бесповоротно сползают в болото. Нетрудно поверить, что само бытие — падение, когда видишь, как под собственной тяжестью рушатся лучшие творения человека. Люди поняли, что Бога нет; если бы Он был, в этот самый момент Он поддержал бы и спас мир».

Отчаяние охватывало не только авангард языческого мира — Рим, но и цитадель монотеизма — Израиль. Две виднейшие раввинистические школы античности — Гиллеля и Шамая — провели три года в диспуте на тему «Не напрасно ли создан человек?». И пришли к общему выводу, что лучше было бы человеку не появляться на свет.

Новая реальность

Люди перестали верить в счастливый исход — да и с чего бы им верить? Боги играют человеческими судьбами, как в кости, и на иное они не способны. Тот Бог, что Творец изначальный, что открылся Израилю и водил его несколько столетий, тоже замолчал, и показалось, что навсегда. И люди уже начали отчаиваться, и уже многие поверили, что Бога нет, что они одни в этом мире, случайное скопление случайных атомов.

И на этом фоне звучит оглушительная новость: Бог вернулся! Более того — вочеловечился, родился в облике младенца, переняв все свойства и качества человеческой природы, кроме греха. С Ним, с Младенцем Иисусом, в мире родилась новая реальность, и смысл, и цель, и назначение и мира в целом, и каждого человека в отдельности.

С Рождеством в мир пришел Бог. Тот самый, Единственный и Изначальный, которого уже устали ждать евреи и о котором почти совсем забыли язычники. «Бог некий — какой, неизвестно…» — мимоходом упоминает о нем Овидий в «Метаморфозах». Стало возможно обратиться к Богу на «Ты», стало возможно молиться Творцу и Спасителю, знать, что молитвы твои не напрасны, что они будут услышаны Тем, Кто выше этого мира и сильнее его законов, как любой творец выше своего творения. Человек перестал быть игрушкой в руках стихий и богов; он стал выше их, он стал больше их.

Это один из самых парадоксальных даров Рождества: человек стал больше мира. С точки зрения язычников и атеистов, человек — часть природы, хоть и весьма содержательная. Своего рода «микрокосм», маленькая действующая модель Вселенной, в которой есть почти всё, что и в «большой Вселенной». Ну, а часть, как известно, не может быть больше целого, и уж тем более действовать по иным законам.

Может — возвестило Рождество! Может — повторяют до сих пор христиане. «Человек — великий мир в малом», — заявляет Григорий Богослов. «Человек — это большой мир в малом, является средоточием воедино всего существующего, возглавлением творений Божиих», — вторит ему Григорий Палама. Не надо думать, будто христиане не понимали, что говорят парадоксами. Понимали и даже пытались объяснить. Как Блез Паскаль, например: «Человек — всего лишь тростинка, самая слабая в природе, но это тростинка мыслящая. Не нужно ополчаться против него всей вселенной, чтобы ее раздавить; облачка пара, капельки воды достаточно, чтобы его убить. Но пусть Вселенная и раздавит его, человек все равно будет выше своего убийцы, ибо он знает, что умирает, и знает превосходство вселенной над ним. Вселенная ничего этого не знает». Потому что у Вселенной нет того, что есть у человека. У нее нет разума, у нее нет воли, и у нее нет свободы. А у человека всё это есть.

Прорыв из вечности

С Рождеством в мир вернулась свобода. Та свобода, которой мир изначально был лишен, подчиняясь жесткой логике причинно-следственных связей, и о которой забыл человек, уступив её то ли безжалостному року, то ли бессмысленной судьбе, то ли волюнтаризму богов. Как часть этого мира человек живет и действует по его законам. Но иногда он поступает вопреки им, и тогда в нем проглядывают отблески иного мира. То пожертвует собой ради абстрактных убеждений, то убьет миллионы людей ради тех же убеждений. То построит храм, то разрушит храм, то откроет силу земного тяготения, то преодолеет её. Не надо искать инопланетян; мы сами отчасти «иные» на этой планете. Только находясь извне по отношению к чему-то и можно менять это «что-то». Будучи частью «чего-то», этого делать нельзя. Инстинктивно люди это чувствовали всегда; Рождество одарило их знанием.

С Рождеством в мир вернулась ясность. Ясность самого мира, в принципе доступного изучению и пониманию. В язычестве каждый природный феномен воплощал какого-нибудь бога, наделялся своим именем и биографией. Все природные явления объяснялись отношениями между богами, их действиями, поступками, любовью или враждой. Это касалось и земных явлений, и небесных. Бессмысленно становилось изучать природу, если за каждым ее явлением оказывался какой-нибудь бог со своим нравом и волей. «Никто, грек он или варвар, — писал Апулей, — не замедлит признать, что Солнце и Луна — боги, и не только они, но еще и пять светил, которые обычно люди называют блуждающими».

Однако христианам вся эта запутанная мифология — хоть эллинская, хоть индийская — стала попросту неинтересной. Они поняли, что сказки есть сказки, и невзирая на авторитет лучших античных ученых, вроде Плотина («Отрицая разумность светил, они препятствуют постижению истины»), Церковь возгласила: «Кто говорит, что небо, солнце, луна, звезды, воды суть существа одушевленные и некоторые разумно-вещественные силы, — да будет анафема». Мир потерял свою мифологию и приобрел научную ясность — дар, который иные неоязычники и оккультисты и ныне пытаются отвергнуть.

Место в мире

Человек обрел свое истинное место в мире, обрел смысл и цель. Главное и в том, и в другом оказалось за пределами этого мира, оказалось выше него. То, во что никак не могли поверить язычники и атеисты, то, с чем они спорили яростнее всего: «Двукратная нелепость и сугубое безумие — возвещать гибель небу и звездам, которые мы оставляем такими же, какими застали, а себе, умершим, сгинувшим, которые как родимся, так и погибаем, обещать вечную жизнь!» На этот же парадокс указывал и Плотин: «Вот что абсурдно: эти люди, имеющие тела…, с душой, наполненной желаниями, скорбями, гневом, претендуют на контакт с умопостигаемым; но если речь идет о Солнце, то они отрицают, что это светило обладает силой гораздо более свободной от страсти, чем наша. Они думают, что даже самые злые люди имеют бессмертную и божественную душу, а целое небо, с его звездами, бессмертной душой не обладает!»

Ну да, так и есть. «Природа смертна — мы ее переживем, — уверяет Клайв С. Льюис. — Когда погаснут все солнца, каждый из нас будет жить… Как поразительно жить среди богов, зная, что самый скучный, самый жалкий из тех, кого мы видим, воссияет так, что сейчас мы бы этого и не вынесли; или станет немыслимо, невообразимо страшным… Вы никогда не общались со смертным. Смертны нации, культуры, произведения искусства. Но шутим мы, работаем, дружим с бессмертными, на бессмертных женимся, бессмертных мучаем и унижаем».

Дар бессмертия — это дар, скорее, не Рождества, а Пасхи, дар Воскресения. Но сначала было все-таки Рождество. И Его дары. Которые мы вольны принять или отвергнуть. Эта наша возможность тоже, кстати, Его дар.

20300

Комментирование данного материала запрещено администрацией.