Трагедия художника

13:24 — 12.07.2012

Ирина Никитина

Семья Кочиных: еще все живы и вместе

Семья Кочиных: еще все живы и вместе

Автор фото: Фото из семейного архива Колачевских-Кочиных

Трагедия художника

13:24 — 12.07.2012

Ирина Никитина

Так сложилось, что и дочь, и внучку классика русской советской и нижегородской литературы Н. И. Кочина звали Екатеринами (имя это дал им сам Николай Иванович в память о рано ушедшей из жизни сестре Кате), да и отчество у них совпало. Дочь посвятила себя медицине, а внучка — филологии. При этом и та, и другая отдали много сил сохранению творческого наследия отца и деда. К сожалению, обе ушли уже в мир иной. Екатерина Николаевна Колачевская (Кочина)-старшая — совсем недавно, а младшая — еще раньше. Но сохранился машинописный вариант воспоминаний внучки Екатерины Колачевской о своем талантливом, самобытном деде, с фрагментами которых мы и хотим познакомить наших читателей.

Единое целое

Для меня дедушка и бабушка были неразрывны с детства. Бабушка, очень ласковая, мягкая, тактичная, сглаживала в общем разговоре острые углы. Она очень дополняла дедушку — резковатого, неуступчивого, страстного спорщика. Бабушка рассказывала, что, когда увидела его первый раз в студенческой компании, он произвел на нее впечатление самого озорного и дерзкого из всех. В институте дедушка выпускал сатирический журнал «Сатирикон», в котором за всех писал статьи и делал рисунки.

После окончания института дедушка учительствовал в Павлове-на-Оке, потом в Туапсе. Однажды он сказал, что у него в жизни было две каторги. Первая — это годы учительства… Но именно в Туапсе он написал первые части «Девок». Впоследствии, вспоминая то время, он заметил: «Если бы не получилось с „Девками“, писать бы больше не стал».

Когда в 1928 году дедушка вернулся в Горький, то настолько был измучен, что бабушка его не узнала. Они обратились к врачу-невропатологу Сотникову. Этот старый интеллигентный человек поговорил с обоими, а потом сказал одной бабушке: «Я вам не советую выходить за него замуж. Измучаетесь. Мужик захотел быть писателем — это не в его природе». А дедушке посоветовал уехать в родную деревню и заняться там привычным крестьянским трудом.

Дедушка послушался и за лето полностью восстановил в деревне свое здоровье. Он так и не покинул родную землю, хотя не раз появлялась у него возможность переехать в Москву. И даже когда мы с мамой пытались перевезти их, уже больных стариков, к себе, дед отрезал раз и навсегда: «Старые деревья не пересаживают». И он оказался прав: бабушка, оставшись одна, приехала к нам, но не пережила деда и на год.

Арест и суд

Дед часто видел во сне собак, охранявших заключенных на каторге… Ноги у него были совсем плохие: тромбофлебит из-за долгого стояния в холодной воде. Врачи в Горьком настаивали на полной их ампутации. Мама увезла дедушку в Москву, и там удалось снять обострение, но всю жизнь ноги у него были забинтованные и почти не сгибались, ходил он с клюшкой…

Арестовали его 17 сентября 1943 года в отсутствие бабушки. Она была реперткомом и уехала с комиссией в Муром принимать спектакль. Маме в то время исполнилось 10 лет. Она лежала в кровати, которая стояла в спальне родителей. Неожиданно вошел отец в пальто, начал выдвигать ящики шкафа со словами: «Вот видите, здесь ничего нет». А потом подошел к дочери: «Я уезжаю в командировку. Передай маме»… Дочь увидела его в следующий раз, когда оканчивала институт.

О том, как его пытали во время следствия, дедушка никогда не рассказывал. Узнала я об этом от бабушки. Неделями его кормили только соленой рыбой и почти не давали пить. 18 суток он стоял в пустой комнате по колено в холодной воде, возможности прилечь не было. Его выводили голого на мороз, сажали на железную плиту, обливали холодной водой, а когда он примерзал, отдирали и опять обливали. Следы от тех ран остались на теле дедушкина всю жизнь…

Закрытый суд над писателями состоялся в декабре 1943 года в Доме культуры Свердлова (раньше это было здание суда). Время от времени к бабушке выходил адвокат и сообщал о ходе суда: «Высшая мера наказания, но суд ушел на совещание».
Наконец: «Заменили на 10 лет. Обвинение в создании антисоветской организации писателей». Дедушке припомнили все: и несогласие с политикой партии в отношении деревни, и то, что собрание сочинений Сталина оказалось у него на полке
рядом с туалетом, а запрещенный (конфискованный) Есенин — на почетном месте в кабинете…

Бабушка возвращалась пешком по Свердловке и плакала. Ее с мамой ждала такая жизнь, что она не только не закончила аспирантуру, но чудом избежала высылки. Работала в нескольких местах, постоянно отправляла посылки деду — у нас сохранилось несколько десятков пачек квитанций.

Якорь надежды

Мама не раз вспоминала, как они с бабушкой тащили санки с посылкой по льду Волги на другую сторону, на Бор, где находился приемный пункт. А дедушка впоследствии писал, что у него опять все забрали уголовники, и он в сорокаградусный мороз остался без обуви и головного убора.

Уже после смерти дедушки я нашла в сарае целый мешок серых, наполовину истлевших треугольников из грубой оберточной бумаги… И в каждом письме просьба прислать цветные карандаши, краски, бумагу, любые картинки. Я случайно узнала, что дедушка прекрасно рисовал. Это и спасло ему жизнь, так как его перевели в художественную мастерскую, где он делал рисунки для ковров и писал портреты Сталина. Но это же отвратило его от рисования навсегда…

Однажды дедушка сам мне рассказал, как трудно было, когда в лагере предложили ему отдельный кабинет и все условия для того, чтобы написал роман о Сталине и коллективизации, «как нужно». Но на таких условиях он отказался от любимого дела.

Дедушка вернулся без предупреждения 25 сентября 1953 года. Почти три года после этого жил на Бору без права въезда в Горький. Иногда тайком он приходил домой. Мама рассказывала, как однажды они выбрались на концерт Александра Вертинского. Сидели на самом верху. Чтобы никто не заметил, дед кутался в шарф. Много лет спустя он купил в Москве пластинку Вертинского, песни которого как-то не вязались с характером дедушки. А он говорил, что Вертинский — прекрасный поэт и артист, что «быть оторванным от своих корней — всегда трагедия для художника».

Уклад жизни

Дедушка и бабушка никогда никуда не спешили, жили своими особыми ценностями и потребностями. В доме все было чрезвычайно просто и удобно — ничего дорогого, кроме книг.

На всю жизнь запомнила давний разговор о том, кого считать счастливым человеком. Все высказывали свое мнение, дед смеялся, качал головой и приговаривал: «Вы жизни не знаете. Жизни-то вы не знаете…» А потом вдруг сказал: «Самыми
счастливыми людьми на земле были странники, которые много ходили, видели, поняли и не были отягощены никакой собственностью. У них ничего не было, кроме радости познания, которую не отнять. А уж если завести дачу, машину, то, считай, ни сна, ни покоя, одна суета… "

Ближе к вечеру дедушка выходил гулять на Откос или в сквер около драмтеатра и постоянно был окружен людьми. После прогулки приходил веселый и за ужином делился впечатлениями:

— Какая раньше была разнообразная, интересная толпа! Я мальчиком любил наблюдать: вот поп идет, вот барыня, гимназист, купец. У каждого свой облик, неповторимые манеры, а теперь все на одно лицо, не говоря уж об одежде.

После ужина, если никто не приходил, мы читали или, что случалось очень редко, смотрели телевизор. Его купили по настоянию бабушки и поставили на кухне, чтобы было веселее заниматься там хозяйством. Дедушка признавал только две передачи: «В мире животных» и «Клуб кинопутешественников», изредка смотрел телеспектакли или встречи с писателями.

Со мной он много занимался. Видимо, мы с мамой как-то слились для него воедино, потому что, когда он был арестован, мама была маленькой, а когда вернулся — начала подрастать я, вторая Катя. Он нас часто путал, говоря мне: «Помнишь, как мы с тобой ездили в Зеленый Город в 39-м году?» Я отвечала: «Дедушка, ты с мамой ездил, а я родилась в 57»… Может быть, воспитывая меня, он хотел наверстать то, что не смог дать маме.

«Не сердись на меня…»

В день своей смерти дед чувствовал себя неважно. Перед прогулкой подошел к большому бабушкиному портрету, который висел рядом с его постелью под старинными настенными часами, где она очень молода, еще до рождения дочери, и долго (около получаса) молча стоял около него. А потом сказал: «Ты уж, Анюта, не сердись на меня. Ты всегда была хорошей и умной женой». Гулял он долго, вернулся в приподнятом настроении: «Машенька, обедать!» 

Домработница Мария Ивановна накрыла на стол. Съели суп, положили второе, дедушка шутил: «Ты, Машенька, аристократка. Кролика не ешь, суп из кита тоже не ешь». Бабушка смотрела в тарелку, Мария Ивановна стояла спиной, а когда взглянули на деда — он лежал лицом на столе…

Врач, приехавшая через 15 минут на «скорой помощи», сказала: «Да он же мертвый!» Бабушка закричала: «Неужели уже ничего нельзя сделать?!.» Первым, кому она бросилась звонить, был И. К. Кузьмичев, завкафедрой советской литературы Горьковского университета. Мама отдыхала в Ялте, я жила в Москве без телефона…

1813

Комментирование данного материала запрещено администрацией.